Запоздалое раскаяние

 Признаюсь, мне тяжело дался этот рассказ.  Нравственная ответственность, за некогда совершенный проступок, требует строгой оценки. Помимо моей воли, с годами не притупляется, а  усиливается осознание моей причастности к убийству. Достаточно легкого напоминания и я мысленно возвращаюсь в юношеские годы, в то промозглое утро, когда над Москвой завис затяжной моросящий дождь. С той поры, всякое схожее пронизывающее и холодное мокропогодье, портит мне настроение. Я долгие годы жил и продолжаю жить, осмысливая свою причастность к смерти невинного человека. С каждым годом  тяжелее носить в себе память о той трагедии, оказываться в студенческой аудитории и слышать, повисшие в воздухе слова замдекана Ольги  Михайловны Зольниковой: 

– Карапетян, Аркадий Викторович  просит тебя позвонить...

А началось с той роковой минуты, когда распахнулась дверь нашей аудитории и привлекая к себе внимание, в дверях высветилась Ольга Михайловна. Я в это время, склонившись над блокнотом, лихорадочно дописывал очередное стихотворение и не заметил, как надо мной зависла тень старосты курса Елены Подельниковой. Она присела на спинку передней парты и, не желая нарушать творческий процесс, терпеливо ждала, когда я оторвусь от бумаги, замечу присутствие столь важной персоны на угрожающе близком расстоянии, когда ее страстно горячее дыхание вернет мои заоблачные поэтические фантазии в аудиторию на сто процентов пропитанную  будничной прозой. 

Наконец, я, довольный написанными строками, захлопнул блокнот,  ловко повертел китайскую ручку с золотым пером между пальцев и положил её на стол, а, подняв голову, увидел насмешливо лукавое лицо старосты курса. Она, поймав мой встревоженный взгляд, легонько дернула за плечо и, позванивая связкой ключей, показала глазами на дверь. Как читателю уже известно, в дверях удобно расположилась Ольга Михайловна Зольникова и терпеливо дожидалась возможности ко мне обратиться. Трое моих коллег мужского пола, имплантированные в учебный процесс, и 120 особей женского пола еще с первого курса заметили,  как вспыхивали искры в моих глазах при встрече в коридоре с Ольгой Михайловной. А впрочем, они не могли не заметить и ответное волнение, происходившее в ее душе. Мы  старались поменьше показывать на людях  взаимную симпатию, но сколько веревочке не виться…

Мне пришлось показушно отреагировать - смешно всплеснув руками я стремительно поднялся с места и поспешил к выходу…

– Аркадий Викторович просит позвонить ему, - загадочно улыбаясь,  поспешно выпалила заместитель декана и, считая свою миссию завершенной, насмешливо просверлила глазами аудиторию, изучая потенциальных соперниц, очевидно, не найдя достойных, усмехнулась и поспешила на свое рабочее место.

Аркадий Викторович Сутормин, по паспорту не Викторович, а Вольфович, в силу известных традиций в СССР, когда даже проживание еврея по соседству могло сказаться на твоей карьере, предпочитал забывать на публике имя родного отца. В целом он классный мужик, известный советский писатель, автор книги “Восторг”, так он предпочитал представляться при знакомстве, попросил подъехать в  воскресенье, помочь прибрать балкон на квартире своей новой пассии. 

С Аркадием Викторовичем меня связывала, несмотря на огромную разницу в возрасте, крепкая дружба. Он часто в новой компании, будучи старше меня на целое поколение, повторял:
– Есть дети от спермы, а Ваагн мой сын от духа!

День выдался не ахти какой, и предпочтительнее было  бы проваляться в постели, но отказать своему патрону я не мог. Поёживаясь и не скрывая недовольства, я без всякой охоты, поплелся в сторону метро “ВДНХ”. По пути купил два чебурека и усердно задвигал челюстью. По причине отсутствия в желудке иных продуктов питания развил приличную скорость и уже при входе в метро мне оставалось лишь губы облизывать.

Аркадий Викторович ждал меня у подъезда, он, присев на край бетонной скамейки, рассматривал клумбу цветов, качал головой и причмокивал языком. Выяснилось, его внимание привлекли не цветы на клумбе, а растущие рядом сорные травы - подорожник да клевер. Те пробили асфальт и, торжествуя, выбрались на поверхность. Навряд ли одомашненные, изнеженные цветы пионы, астры или тюльпаны, гордость всякого голландца, способны на это. Об этом он сообщил мне, приподнимаясь со скамьи и стряхивая пыль с правой штанины левой рукой. Он, фронтовик, немецкая пуля пробила правое запястье. По этому случаю он написал фразу, тонко подмеченную особенность мужского характера: “Если остается одна рука - жизнь хватают наверняка”. 

Мы, не теряя времени, поднялись на четвертый или пятый этаж. Аркадию Викторовичу пришлось повозиться с дверью, вкралось сомнение, что ему передали не те ключи и он, вставляя в замочную скважину последний ключ, наконец-то смог провернуть его вдоль оси и дверь со скрипом распахнулась. Переступив порог, мы оказались во власти затхлого запаха, несло сыростью и зловонием.

По полу спокойно сновали мыши и крысы. Увидев непрошеных гостей, они, пугливо озираясь, в развалочку, не торопясь, расползлись по своим норкам.  Осторожно ступая по заваленному мусором полу, мы вышли на балкон. Я огляделся, балкон выходил на проезжую часть.

– За один день не осилим, - глядя в глубь комнаты, изучая общее состояние квартиры,  задумчиво произнес Сутормин, - для начала нужно проветрить комнаты.
– А пока нечего и думать. Откроем все окна и дверь на балкон, завтра или послезавтра вернемся. Но не успел я обрадоваться этой идее, как он продолжил:

– А балкон можно, тут все ничего, за час управимся. 

Балкон представлял из себя не менее жуткое зрелище. Нерадивые мастера свалили ремонтный мусор: полупустые бумажные мешки, различные банки  с засохшей краской, деревянные рейки, битый кафель, перевернутую канистру с голубой краской. Краска разлилась и намертво впаяла в бетонную поверхность балкона остальную разбросанную утварь.  

– Значит так, отдираем и валим в комнату, а там разберемся, что делать,- тяжело вздохнул Сутормин и схватился за край мешка. Дернул, что есть силы, но вырвал лишь клок бумаги. У двери мы заметили ломик, и работа закипела. При помощи ломика отдирали банки, мешки, рейки и закидывали в комнату. Сутормин схватился за мешок с окаменевшим цементом, а я поддел ломиком снизу. Мой патрон напрягся, посинел, уперся правой ногой в литровую банку с засохшей белой краской. Банка под давлением тронулась с места, нога вместе с ней поехала и выдавила сквозь решетку балкона. Банка исчезла. Минутой ранее я, пытаясь отдышаться, облокотился о перила и с любопытством рассматривал волну гуляющих. Люди толкали друг друга, теснили, жали со всех сторон. Я видел под собой множество женских шляп словно грибы на поляне, и на этих людей полетела литровая банка с засохшей краской…

Мы замерли в оцепенении. Сутормин мгновенно среагировал:
– Стоп. Уходим, -  приглушенно процедил сквозь зубы он.

И  мы, схватив куртки, ринулись к двери. У подъезда, толком не простившись, разбежались в разные стороны. 

Эта история поначалу выветрилась у меня из  головы. Окончательно прошло волнение, как только познакомился с новой девушкой, то есть на следующий день. И все же нет-нет, да и всплывала в памяти та банка с засохшей краской. Я пытался отгонять от себя ненужные мысли, угнетающие мою душу и память о том дне. Уверял себя, что ничего страшного не произошло.  Ну, грохнулась банка, скорее всего даже и не разбилась, может треснула. Люди испуганно шарахнулись и пошли дальше. 

Сутормин не звонил, у меня тоже не возникало желания  его беспокоить. Но, чем больше времени проходило, тем чаще я мысленно оказывался на том балконе и смотрел, как проваливается банка с засохшей голубой краской сквозь решетку. Спустя несколько дней не выдержал и отправился на улицу Авиаконструктора Микояна. Говорят, преступника тянет на место преступления, и у меня то же самое сработало.

Выйдя из автобуса, я почувствовал слегка заметное волнение в груди, затем сердце учащенно забилось. Сделал еще несколько неуверенных шагов и меня охватила нервная дрожь, по инерции продолжал переставлять ноги, в надежде что там, под балконом, получу ответ на терзающий меня вопрос. Самому убедиться в отсутствии серьезных причин есть себя поедом. И я, обуреваемый этой мыслью, продолжал медленно подниматься по тротуару, с бьющимся сердцем и тоской в душе, мучимый больше всего боязнью выдать себя случайным прохожим. Казалось, кто-то  из них должен непременно крикнуть:

– Вот он, убийца!                                                                               

Сделав  два-три шага, я оборачивался, желая убедиться, что за спиной нет пылающих ненавистью  взглядов, не слышно нет злобного шипения. Но люди, к моему удивлению, спешили, гонимые своими проблемами, им не было никакого дела до моего мрачного настроения.  Иногда улыбались мне, видя взлохмаченного студента. 

И вдруг передо мной, прямо под балконом, вырос фонарный столб... В глаза бросилась черная повязка и засохшие цветы. 

Я задрожал как лист осиновый,  усилием воли развернулся и напоролся на сгорбившуюся старушку с бамбуковой палкой в руке. Она бросила злостный взгляд и отчаянно заголосила:

– Какой нерасторопный прямо сил нет! Носит тут всяких. 

Я поспешил, как можно скорее увеличить расстояние от старушки, но еще долго ее писклявый голос впивался в затылок, окутывал сознание, застревал в моих немногочисленных извилинах, не давая вырваться из плена мучительной тревоги.  

Я уходил, пытаясь оторваться от того злополучного  дня моей памяти, моей боли, спешил к спасительной остановке автобуса номер 115. Надеялся, автобус на скорости разорвет сковавшие меня цепи переживаний и страха, выкованные нетлетворным кузнецом. Как ни странно, но на  автобусной остановке никого не оказалось. Быть может, увидев меня, люди отправились за милицией? Когда я подходил, мне представилось, будто там стоит рослый мужчина, теперь он куда-то запропастился. 

Стою, переминаясь с ноги на ногу. Автобус почему-то задерживается. На Садовом кольце они, как правило, часто ходят, не раз убеждался в этом.  Мимо меня лихо мчится, поднимая клубы пыли и дыма, всякий городской транспорт, разные средства передвижения: легковые автомобили, грузовые, два колесных трактора проехало, по небу пронесся самолет, но мой автобус, как сквозь землю провалился. За все время ожидания я ни разу не решился посмотреть назад, чувствовал затылком, что кто-то сзади подошел, даже двое и вполголоса говорят, о чем-то  шепчутся. Возникло желание покинуть остановку, но нет смысла, потому как они  за мной  попрутся. «Черт меня дернул сюда добираться», - досадуя, пробормотал я и осторожно обернулся назад, но за моей спиной никого нет. Куда же они подевались, я ведь слышал осуждающие реплики неизвестных людей...

Через пять – шесть дней я позвонил Сутормину, но он мне не ответил, никто не поднимал трубку и в последующие дни.  Я продолжал звонить, надеясь рассеять тревогу, прописавшуюся в моей душе. Еще через неделю в телефонной трубке что-то щелкнуло и автомат приятным женским голосом сказал, как отрезал: “Этот номер телефона больше не обслуживается”.  

Ответ автомата вконец растревожил меня. Заметает следы, сразу мелькнуло в голове.  Хотя бы объяснил, как мне быть, как дальше жить. Не мешало бы и проститься по-человечески, а меня ещё сыном называл! Вот так в одну минуту померкли яркие краски на моем небосклоне. Оставалось только ждать приглашения к следователю. Оперативники без особого труда могли определить из какой квартиры вывалилась банка.  Хозяйка квартиры не станет упорствовать, с испугу выложит все, что знает о нас, включая и паспортные данные и даже размер ног.

Через месяц – другой, учитывая бюрократические проволочки, меня вызовут. Наказание неумолимо последует, в этом я нисколько не сомневался и уже готовился к самому худшему. Никто не станет разбираться, какая нога выдавила банку. Даже если я получу условное наказание, в  институте церемониться не станут, обязательно исключат. 

Первым пригласит следователь или дознаватель в ближайшее отделение милиции. Последует тщательный допрос, составят протокол, который я обязан подписать, как подозреваемый. Поставит свою подпись и следователь. Затем под подписку о невыезде отпустят на все четыре стороны. Предупредят о необходимости повторного допроса или проведения следственных  действий. Когда соберут достаточно улик,  дело передадут в прокуратуру и в суд. А там, известное дело, назначат день суда и через пару часов томления на скамейке подсудимых нацепят наручники, да  отправят в места не столь отдаленные.

Но прошел месяц, второй на исходе, никто не вызывает и Сутормина нет как нет. Нахожусь в растерянности и в неведении, что меня ждет впереди. Жду. Вот-вот вызовут, вот-вот подойдут, остановят, предъявят ксиву. Отведут в сторону или сразу в воронок.  аждый день хожу на занятия, чего раньше никогда не бывало.   (А вдруг следователи поинтересуются, не пропускаю ли я занятия?)

В пятницу, после второй пары, ко мне подошла Наташка Никанорова из соседнего потока. Она москвичка, живет по соседству с общагой Университета Дружбы Народов, в которой обитает мой друг Баблу. В прошлом году я их познакомил, вот они теперь вместе и тусуются, по вечерам режутся в карты. Она передала его просьбу заехать в субботу к шести вечера. Так же нашептала про день рождения однокурсницы Баблу красавицы из Польши Барбары Савицкой - новорожденная намекнула и меня пригласить. Баблу или Бадрул Хасан родом из Бангладеш, студент Университета  Дружбы Народов имени Патриса Лумумбы. Нас связывает  с ним общий литературный клуб «Глобус поэтов» и крепкая, искренняя дружба.

Прямо скажу, не обрадовало меня приглашение, упало настроение, подумалось, это последняя вечеринка в моей жизни на свободе. Гонимый нетерпением разобраться,, какая участь ждет меня впереди, я отправился на два часа раньше.  Быть может ему известно, куда запропастился Аркадий Викторович.

Баблу чаевничал со своей подружкой из Индии Камилой, на столе появился еще один прибор и передо мной выросла гора сладких изделий индийской кухни.

– Баблу, где  Сутормин ? – задал я сакраментальный вопрос, едва войдя в комнату,  и застыл в ожидании.

– Расскажу, я все расскажу. Сначала проходи, садись. Чай еще горячий. Был у меня Сутормин месяца полтора тому назад. Он просил по телефону на эту тему с тобой не разговаривать, поэтому я молчал, ждал встречи.

– Так где же он? – я горел от нетерпения.

Баблу задумался, его лицо выражало печаль и боль. Он отодвинул чашку с чаем, облокотился о стол и придвинулся ко мне, как можно ближе:

– Я знаю, о том происшествии на квартире Елизаветы Арутюновой, Сутормин мне все подробно рассказал. Как твоя нога соскользнула и...

– Моя?
– Ну, да !

У меня поплыли круги, я готов был упасть в обморок.

– Где он сейчас, почему на звонки не отвечает, - упавшим голосом спросил я.
– Его нет в Союзе. Об этом я узнал на прошлой неделе от Эдмунда Иодковского, тому, в свою очередь, рассказал Ахмет Саттар.
– И где он, не томи, рассказывай. Я, в принципе, не на день рождения приехал, а вот так с тобой поговорить.
– Его лишили гражданства... за его письма-угрозы в адрес Брежнева и выдворили из Советского Союза. «Голос Америки» постоянно передавал эти тексты.
– Какой-то бред, Баблу, - мрачно усмехнулся я.
– Да, да, к сожалению, это правда.

Я думаю, советские органы на следующий же день выяснили убийц и им не составило бы особого труда в тот же вечер вас арестовать. Но к этой мысли на днях пришел, перед ними стояла дилемма: арестовать и осудить Сутормина, заодно и тебе бы досталось, или выдворить из страны нашего патрона. Зная его хаотичный характер, уверен, это он вытолкнул банку, к тому же он как-то неуверенно на тебя указал.

Если бы арестовали, запад вряд ли бы поверил в уголовную составляющую этого дела. Западные радиостанции шум поднять мастера, им только повод нужен. А выдворить наши органы по всей видимости давно планировали, такие вопросы спонтанно не решаются. Могли бы тебя одного привлечь? Могли бы. За нераскрытые убийства по головке не гладят. Очевидно обсуждали твой вопрос и не пожелали ломать жизнь ни в чем не повинного юноши. Повезло тебе. Дыши воздухом свободы и радуйся жизни, тем более, что сегодня вечером тебя такая красавица ждет...

Тридцать лет спустя я приехал в Москву, первый день оказался свободным от дел, решил отправиться на улицу Авиаконструктора Микояна. Уже издали заметил дом и столб с выцветшей повязкой. Не без волнения подошел. Увидел обветренную фотографию. На меня смотрела и улыбалась девочка пяти-шести лет.