Гэнки Кавамура: почему ошибки спасают истории в мире ИИ

Роман, выросший из утраты

Иногда большая книга начинается не с грандиозного замысла, а с фразы, которую невозможно забыть. Для японского писателя и кинопродюсера Гэнки Кавамуры такой фразой стали слова дяди, умиравшего от опухоли головного мозга: «Даже если меня не станет, в мире ничего не изменится». Эта мысль стала отправной точкой для романа «Если все кошки в мире исчезнут» — притчи о потерях, памяти и цене привычных вещей.

Дебютная книга Кавамуры превратилась в международный феномен: ее суммарный тираж превысил 2 млн экземпляров, а в России, по данным издательства ЭКСМО, роман стал самой продаваемой книгой 2025 года. В российском интервью писатель признался, что не ожидал такого отклика. Когда в 2019 году он приезжал в Россию и встречался с командой «Бомборы», миллион проданных экземпляров здесь казался совершенно невероятным результатом.

Кавамура не пытается доказывать, что смерть одного человека буквально меняет весь мир. Для него важнее другое: исчезновение близкого меняет внутреннюю карту тех, кто остается. После смерти дяди писатель постоянно возвращался к мысли о том, что утрата не бывает «незначительной», даже если ее невозможно измерить статистикой. Память превращает личную боль в историю, узнаваемую читателями в самых разных странах.

От «Книги Бытия» до японского метро

Кавамура вырос в христианской семье: его мать была верующей и с детства приучала сына читать Библию. Писатель не стремится превращать свои книги в прямые богословские комментарии, однако христианская система образов органично входит в его сюжеты. «Если все кошки в мире исчезнут» он задумывал как перевернутую «Книгу Бытия»: в библейском тексте мир возникает шаг за шагом, а в романе постепенно исчезает — предмет за предметом, привычка за привычкой, связь за связью.

Тот же принцип смешения культурных кодов работает и в других проектах автора. В «Выходе 8» японский подземный переход соединяется с образом чистилища из «Божественной комедии» Данте. На поверхности это история о человеке, который пытается выбраться из пространства повторяющихся аномалий, но внутри нее есть вполне современная моральная оптика: человек оказывается заперт не только в тоннеле, но и в собственном нежелании замечать очевидное.

Писатель считает, что именно соединение японского опыта с универсальными темами помогает его историям пересекать границы. Утрата, вина, любовь, вера, семейная привязанность и страх смерти не требуют специального культурного словаря. Они работают и в Токио, и в Москве, хотя декорации, ритм жизни и даже представление о повседневных мелочах могут отличаться радикально.

Одним из личных открытий Кавамуры во время работы над романом стал страх потерь. Причем понять это ему помог не только разговор о смерти дяди, но и куда более будничный случай: однажды писатель потерял мобильный телефон и, пока ехал в поезде, впервые за долгое время заметил за окном радугу. Потеря на короткий момент освободила внимание от привычной гонки за приобретениями. Маленький бытовой сбой оказался убедительнее многих больших жизненных деклараций.

Толстой, Тарковский и уроки двух искусств

Русская культура давно занимает особое место в творческом кругозоре Кавамуры. Среди писателей он особенно выделяет Льва Толстого и Федора Достоевского, поскольку их книги говорят о семье, любви, смерти, вине и вере — темах, которые сохраняют силу далеко за пределами XIX века и русской культуры.

Если бы Кавамура создавал историю о России, он хотел бы написать ее о семье и братьях, ориентируясь на толстовскую традицию. В кинематографе на него сильно повлиял Андрей Тарковский. Это сочетание литературного внимания к семейным отношениям и кинематографического интереса к памяти, времени и внутреннему кризису заметно в том, как автор строит собственные сюжеты.

До литературы Кавамура пришел из кино. Как продюсер он работал над разными проектами — от «Признания» и «Злобы» до анимационного фильма «Твое имя». Такой опыт приучил его мыслить сценами, светом, звуком и монтажом. Даже создавая роман, он довольно ясно представляет последовательность визуальных эпизодов, будто заранее собирает фильм в голове.

При этом литература, по его словам, напомнила ему о возможностях, которых нет у экрана. Книга способна заставить читателя самостоятельно достроить невозможное: представить мир, где исчезли все кошки, услышать тишину после исчезновения привычного звука, почувствовать масштаб перемены без дорогих декораций и спецэффектов. Кино показывает, а текст оставляет место для личного воображения. Правда, музыка в книге звучит только внутри головы читателя — и тут никакой монтажный стол не поможет.

«Выход 8» и привычка смотреть по сторонам

Психологический триллер «Выход 8», где Кавамура выступил режиссером и сценаристом, вырос из японской видеоигры. В центре истории — человек, оказавшийся в подземном переходе, где любой незаметный сбой может стать признаком того, что он движется не к выходу, а по кругу.

Для автора этот лабиринт стал метафорой повседневной слепоты. Мы можем заметить, что кому-то плохо в вагоне метро, но предпочесть экран смартфона. Можем увидеть новости о войне или насилии и мгновенно пролистать их дальше. Кавамура не ставит себя над зрителем: он прямо признает, что сам тоже не всегда готов смотреть на неприятное. Именно поэтому аномалии в фильме выглядят как материализованные уколы совести.

История сохраняет отчетливо японскую атмосферу — ритм большого города, упорядоченность пространства, тревогу перед нарушением привычного маршрута. Но ее эмоциональная логика понятна и жителям Парижа, Лондона или Москвы. Заблудиться в метро, несколько раз пройти по одному месту, обнаружить, что окружающие уткнулись в телефоны и не видят происходящего рядом, — опыт почти глобальный.

Сочетание игры, городской мистики и образа дантовского чистилища делает «Выход 8» примером того, как локальная деталь превращается в международный символ. Японский переход здесь работает не просто как декорация, а как пространство морального выбора: человек должен решить, будет ли он внимательно смотреть на мир или продолжит проходить мимо.

Почему ИИ не отменит случайность

В эпоху генеративных нейросетей Кавамура особенно ценит то, что можно назвать человеческой случайностью: ошибку, странный импульс, неэффективное решение, неожиданную встречу. Искусственный интеллект быстро анализирует огромные объемы данных и выдает точные ответы, но сама человеческая жизнь редко движется по оптимальному маршруту. Истории часто рождаются именно там, где план дал сбой.

Писатель не говорит об ИИ как о прямой угрозе для творчества. Скорее, нейросети помогут яснее увидеть границы человеческого опыта. Алгоритм способен собрать убедительную комбинацию уже существующих элементов, но случайная встреча, личная потеря или внезапно замеченная радуга обладают особым эмоциональным весом. Они неэффективны, зато меняют человека — а значит, могут изменить и сюжет.

Кавамура не делает искусственный интеллект главным рабочим инструментом. Основой его творчества остаются личные наблюдения, разговоры, встречи и события, которые невозможно было заранее спланировать. Он каждый день ходит по Токио и замечает то, что обычно выпадает из поля зрения: забытые вещи, уличные вывески, детали городской жизни, случайно зацепившие внимание.

Эта привычка выглядит почти несовременной в мире, где любой маршрут можно оптимизировать, а любой информационный пробел — заполнить за несколько секунд. Но именно в ней и заключается авторская стратегия Кавамуры. Чем удобнее и предсказуемее становится жизнь, тем ценнее способность отвлечься от цели, ошибиться дорогой, заговорить с незнакомцем или увидеть за окном то, что не было частью плана.

Человечество, по мнению писателя, движется к большей автоматизации и предсказуемости. Однако вместе с этим будет расти тяга к несовершенству и непредвиденному. Для литературы это хорошая новость: пока человек способен потерять телефон, пропустить нужный поворот и внезапно заметить радугу, у историй останется источник, который не сводится к набору данных.

Источник: iz.ru